Л. Е. Болотин
УЧЕНИЕ ЦЕРКВИ О САМОДЕРЖАВИИ
Выражение идеи Самодержавия, а также
идеологии
Христианской государственности в русской
истории
Большой интерес в православной части российской общественности к
общественно-политической «технологии» так называемых «Земских Соборов» возник на рубеже 1980–1990-х годов в
связи с поиском традиционного для России выхода из назревавшего системного государственного, идеологического,
политического, финансового, экономического, демографического и общественного кризиса, которые можно обозначить и
более традиционным для русской истории понятием — «Смута». В ту пору большая часть православной
общественности и значительная часть рядового клира Русской Православной Церкви изначально и категорически не
приняли идеалы «перестройки»1. Затем они также отвергли идеологию развала СССР, десоветизации и
демократизации, политику капиталистических финансовых, социально-экономических и юридических реформ.
В ходе многократных обсуждений возможных перспектив на различных общественных
встречах и в собственной церковно-общественной прессе в 1989–1993 годах этот существенный слой российской
общественности пришел к убеждению, что единственно возможным выходом из создавшегося системного кризиса может
быть подготовка, проведение Всероссийского Земского Собора и восстановление Православного Самодержавного
Царства. Идеей нового «Земского Собора» по «традиционному» образцу в те годы были охвачены десятки тысяч
православных мирян и значительное число священников на всей территории СССР.
Историческим примером для идеологии данного общественно-политического феномена
1989–1993 годов был Московский Собор 1613 года, восстановивший после Смуты 1605–1612 годов Русское Православное
Самодержавие и поставивший на Престол Династию Романовых. Собственно говоря, Соборная клятва о верности
принципам Православного Самодержавия и Царственному Роду Романовых, содержавшаяся в Утвержденной Грамоте Собора
1613 года, была центре данного общественно-политического проекта. Надо отметить, что в значительной степени
идеология этого церковно-общественного движения была сформулирована и исповедовалась частью русской
монархической эмиграции в 1920–1980-х годах, и после «падения железного занавеса» она была живо воспринята
православными в СССР как исконно русское духовно-политическое наследие.
Меня, как непосредственного участника того общественно-политического процесса2,
весьма заинтересовали исторические реалии и документы государственно-церковных совещаний второй половины XVI-го
и XVII-го столетий, в отечественной историографии со второй половины XIX века получивших название «Земских
Соборов». Собственно с 1989 года, после ознакомления с белоэмигрантской публицистикой, я начал собирать
различные материалы, так или иначе относящиеся к Земским Соборам, с годами все более и более уделяя внимание
собиранию публикаций сохранившихся источников, соборных документов.
Наиболее энергичным этот собирательный процесс был в пору моей работы в
пресс-службе Его Высокопреосвященства Владыки Иоанна (Снычева), Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского, в
1992–1995 годах, когда по благословению Владыки я готовил подборку документальных и историографических
материалов в качестве информационной поддержки для труда Владыки Иоанна «Русь Соборная» (1995).
В 1999–2003 годах, уже будучи сотрудником пресс-службы Его Высокопреосвященства
Владыки Вениамина (Пушкаря), Архиепископа Владивостокского и Приморского, я продолжил аналогичную собирательную
работу. Тогда Владыка Вениамин готовил публикацию своих очерков об истории Церковно-Государственных Соборов.
Детальное ознакомление с историческим материалом позволило мне выявить, по
крайней мере, для себя, ряд ложных мифологем о «Земской Соборности», которые возникли в публицистике и потом
частично закрепились в историографии второй половины XIX — начала ХХ веков, а сейчас продолжают бытовать в
некоторых православных общественно-политических течениях.
Сейчас в православной среде – в современном общественно-политическом сознании –
феномен «Земской Соборности» утратил те широкие позиции, которыми он владел в 1989–1993 годах. Но прихотливые
повороты современной общественной жизни и неожиданные извивы нынешней политики могут возродить массовый интерес
не только к идее Всероссийского Государственно-Церковного Собора, но и к имевшим хождениям ложным мифам о
«Земской Соборности».
Поскольку все ложное и фантомное в политической и общественной жизни народа
вредит оздоровлению его исторического национального самосознания, вредит политическому отрезвлению, мне бы
хотелось по мере сил противопоставить этим ложным мифам нечто исторически обоснованное и фактически
доказательное.
Утвержденная Грамота и другие документы, имеющие прямое отношение к Московскому
Собору 1598 года, идейно, идеологически выразили особенности нового этапа государственного строительства,
связанного с последствиями династического кризиса, и вместе с тем они наглядно засвидетельствовали полную
духовно-политическую, генетическую преемственность этого этапа со всеми прежними историческими периодами нашей
православной национальной государственности.
Я понимаю, что для объяснения материала, объяснения содержания соборных
документов мне пришлось привлечь очень много Богословских цитат, что не принято в сугубо исторических
исследованиях. Но эти Богословские цитаты выражают духовные идеи, которые в определенных условиях
становились политическими идеями и таким образом активно влияли на сугубо политические
процессы, которые являются предметом именно исторического исследования. Без обозначения этого
Богословского и Церковно-исторического контекста невозможно понять ни структуру, ни содержание, ни механизмы
политики той эпохи, невозможно понять ее политическую идеологию.
Рассмотрев основные духовно-политические идеи, идеологемы, традиционные титульные
формулировки, устойчивые сакральные формулы и символы, мы видим: и главный Соборный Акт с Утвержденной Грамотой,
и сопутствующие Соборные документы не содержат достаточно пространных исторических, правоведческих и даже
Богословских теоретических описаний Самодержавия. Нет здесь и кратких дефиниций, определявших, что такое
Самодержавие, что такое Царский сан и Царское служение. Нельзя сказать, что таких теоретических описаний и
дефиниций не было до этого в византийской и русской духовной литературе.
Напротив, наследие Богословских, исторических трудов, различных кодексов
Восточной Римской Империи, наследие, которое в значительных объемах переводилось на церковно-славянский и
русский языки на протяжении шести веков в Моравии, Сербии, Болгарии, Литве и, конечно, особенно масштабно в
самой России, безусловно, было хорошо знакомо авторам соборных документов, Святителю Иову и его духовным
сподвижникам.
Было известно им и наше отечественное литературное наследие, рассматривавшее суть
Самодержавия и Царского служения, наследие, которое включает произведения Святителя Илариона Киевского, Даниила
Заточника, слова и писания Московских Святителей Петра, Алексия, Киприана, Даниила, Макария, Афанасия,
богословские размышления Епифания Премудрого, проповеди Преподобных Сергия Радонежского, Иосифа и Досифея
Волоцких, Максима Грека, и, наконец, труды первого Самодержавного Венчанного Царя Иоанна Васильевича Грозного,
были вполне доступны для Патриарха и его ближнего круга.
Почему же в Соборных документах мы не видим этих теоретических рассуждений и
дефиниций?
Предположительный ответ на этот вопрос может быть двояким.
Рассматривая обстоятельства Собора с приземленной, прагматической точки зрения,
можно предположить, что введение в тексты Соборных документов слишком высоких и сложных Богословских дефиниций
могло вызвать излишние обсуждение и среди высокообразованных участников Освященного собора, и кривотолки в
мирянской среде, вызванные непониманием. Как говорил Святитель Геннадий (Гонзов) Архиепископ Новгородский и
Псковский: «Русский народ – как ребенок, он ненавычен в прениях о вере, поэтому еретиков
надо топить, вешать и жечь». Детская простота многих соборян могла бы просто не вместить Богословские положения
из Учения Церкви о Самодержавии, Царстве, Царе – Царе Небесном и Царе земном.
С другой стороны, не было никакой нужды специально в категориях и логических
формулах объяснять для соборян, что такое Самодержавие, в чем суть Самодержавного Царя и Его
служения. Все они видели это в своем державном бытии и в своей повседневной жизни. И вот в одночасье они
лишились этого зримого, осязаемого, сердечно ощущаемого Образа!
Очевидно, что авторы Соборных документов поставили перед собою цель словом
изобразить Самодержавие и Царское Могущество, а через этот Образ оказать духоподъемное действие и на
соборян, и на приунывший народ. Свои же Соборные деяния они симфонически соединили с этим изображением.
С такой иконологической задачей авторы Утвержденной Грамоты и других Соборных актов справились
вдохновенно и с удивительным литературным мастерством. Их описания при этом выражали не только внешние и
внутренние качества предмета, они выражали также идею Самодержавия, потому что их образы основывались не на
свободном полете литературных чувств, но они канонически строго и твердо опирались и на Слово Божие, и на
Священное Предание, на державное Богословие Византии, Руси, на законодательные кодексы и уставы, составлявшиеся
под покровом Вселенского и Русского Православия.
Смею надеяться, что хотя бы частично мне удалось обосновать прямую связь образов
из Соборных документов с церковным наследием византийских и русских православных писателей.
Эта проблема создала совершенно определенные трудности при осуществлении данной
работы: при выявлении в Соборных документах того, что там логически не сформулировано, а изображено,
мне пришлось прибегнуть к обильному цитированию больших фрагментов, к крупным текстовым иллюстрациям,
из-за чего непомерно вырос объем данной работы. Но я, к сожалению, не смог найти иного решения этой
методологической проблемы: фрагментирование литературных образов до кратких словосочетаний –
«определение-существительное-глагол», удаление весьма значимого контекста этих образов, неизбежно привело бы к
их содержательному искажению и преобладанию исследовательской трактовки над замыслами, задачами и целями,
которые ставили перед собою и решали авторы Соборных трактатов.
Может быть, с точки зрения современной исторической науки и ее методик, я
серьезно ошибся, выбрав такие способы разбора идейного содержания текстов XVI столетия. Но в процесс самой
работы я утвердился в своих исследовательских приемах и убежден, что исследования идейного содержания
церковно-государственных и государственно церковных текстов XI–XVII веков требуют применения подобной громоздкой
методики, иначе многие идеи окажутся упущенными, уйдут из поля внимания исследователя и не дойдут до
пользователя продукта исследования.
Вместе с тем, я прошу прощения у моих коллег за, возможно, излишнюю
самонадеянность и понуждение читать текст такого объема. Я признаюсь, что, формулируя тему тогда, когда я уже
давно был знаком со всеми этими Соборными документами и примерно представлял ход исследовательской работы, но я
совершенно не ожидал, что ее практическое воплощение выйдет таким громоздким. Когда же дело пошло,
останавливаться было поздно.
Начиная со Святого Равноапостольного Царя Константина Великого, жизнь и деяния
Христианского Государя понимались как особый, исключительный вид Богослужения, неразрывно связанного с
церковным, храмовым Богослужением, но при этом неизмеримо далеко выходящим за пределы храмовых и монастырских
стен.
Представим такую картину – в храме Епископ начинает совершать Божественную
Литургию, ему сослужат несколько священников, дьяконов, иподьяконы и дьячки-алтарники. И вдруг среди этого
сонмища в Алтаре начинается брожение, шепотные ссоры, недовольства, резкие безчинные движения. И даже грозные
взгляды Владыки, тихие, но властные одергивания не прекращают сумбур, и более того, ропот некоторых сослужителей
направляется и в адрес самого Владыки. А дело идет к Евхаристическому Канону… Возможно ли без каких-то крайних и
исключительных мер завершить такую службу? Конечно, нет. Так вот и во время Царского Богослужения на просторах
Православной Державы. Если Царский синклит начинает изменять Главному Служителю Помазаннику Божию, происходит
сотрясение основ.
Совсем под конец я бы хотел сказать о главном, что для себя самого я уяснил, ясно
увидел в процессе этой работы. Идея Самодержавия неразрывно связана с идеей верного не за страх, а за совесть
служения Самодержцу, служения верноподданных Царю. Через все Соборные и сопутствующие Московскому Собору 1598
года документы красной нитью проходит постоянное опасение перед угрозой измены. Тут идеологическая стратегема
этих текстов: защита от измены Царю, а через Него и государству, и православному народу. Тема измены становится
главной в Покаянном Соборе 1607 года. Одолению измены посвящены исторические описания Смуты в Утвержденной
Грамоте 1613 года.
Что такое измена хорошо знал первый Русский Царь Иоанн Василевич Грозный. Суть
измены чувствовал и понимал правитель Б.Ф. Годунов и Царь Борис Феодорович. К слову сказать, среди сонма самых
страшных обвинений в адрес Царя Бориса нет ни одного обвинения в государственной измене или измене Православию.
Соборное одоление повальной измены в 1613 году привело к одолению смуты, создало запас прочности для нашей
Христианской государственности на три века.
Есть доказательство того, что Православное Самодержавие в основе своей имеет не
политическую схему устройства власти, а природу сугубо духовную, основанную на искренней и глубокой вере.
Зададимся странным вопросом:
Пред чем безсильно Самодержавие?
Никакой внешний враг не может Его одолеть и свергнуть. Вся история иностранных
нашествий на Россию, начиная с Царя Иоанна Васильевича Грозного и до Царя Николая Александровича
свидетельствует, что временные поражения от супостата Самодержавная Россия может претерпевать. Но извне
Самодержавие нерушимо. Внутренние мятежи и смуты также безсильны перед Самодержавием. Так называемые
«крестьянские освободительные войны», начиная с Ивана Болотникова и до Пугачевщины, а от декабристов все бунты
вплоть до революции 1905–1907 годов, не могли справиться с Самодержавием.
Самодержавие же безсильно только перед вероломной внутренней изменой. Это
хорошо знал и понимал Первый Русский Царь. Стало это понятно и Святому Царю Мученику Николаю, который в ночь на
2 Марта 1917 года в Своем дневнике с горечью записал: «Кругом измена, и трусость, и обман».
Ни Мировая война, ни бунт в Петрограде не принесли бы победы революционерам.
Главной причиной торжества революции 1917 года была вероломная измена ближайших Царских служителей: одни
сослужители Государя прямо изменили Ему и Его делу, другие, которые должны были тотчас покарать этих изменников,
струсили, а третьи обманули и Царя, и самих себя утверждением, что ничего сделать невозможно. И Епископ внешних
дел – Русский Царь – прекратил Свое Державное Богослужение. Самодержавие как вера было сокрушено в сердцах
российских подданных. А образ Самодержавия в виде иконы Божьего Вседержительства, конечно же,
несокрушим.
Полный текст исследования Л.Болотина
