Привезли в инфекционное отделение девочку. Из-под газовой плиты извлекли. В прежние времена газовые плиты
выполнялись на высоких ножках. Но в прежние времена двухлетние дети не спасались от холода, голода и
собственной пьяной мамы под такими высокими плитами. А вот сейчас – это дело обычное.
Ее мама уже дня три не просыхала. Поэтому не топила печку, а было начало марта. В Кулебаках ночью,
следовательно, может быть и под двадцать, снег еще и не думает таять. Девочке, ее имя Даша, повезло. Дом
деревянный, на первом этаже. Бережется тепло.
Милиция вскрыла квартиру – пнул кто-то из них как следует в присутствии понятых дверь, крючок сорвали – и
все. Мама так и не проснулась. Ребенка едва нашла соседка, она была из понятых. Это как раз она вызвала
милицию, слушать детский плач ей было уже нестерпимо. Удивительно, но дитя совершенно без страха пошло на
руки к немолодому милиционеру-прапорщику, а вот женщин оно, кажется, недолюбливало. Мать ее в пьяном
беспамятстве ворочалась на грязнущей постели. Кстати, милиционеры не хотели ее особенно будить. Они знали,
что заберут Дашутку и старались обойтись без пьяного скандала. Завернули в какую-то рвань, одежды и даже
белья не было. Отвезли девочку в детскую больницу. Выяснилось, что по эпидобстановке сейчас будет лучше ее
поместить в инфекционное отделение. Вот здесь, на сестринском посту, я ее и встретил. Две пожилых женщины из
больных уже позвонили своим чадам, чтобы принесли что-то из старой одежды, обуви. Все это разложили на
диванчике, на нем сидела девочка. Ее уже покормили и больничным, и тем, что было у женщин. Я быстро узнал,
кто такая, в чем дело. Звоню жене в ее гороно. Так и так, встречай нас у магазина «Детский мир». Нас – это
меня и Дашутку. Жена, как увидела ребенка в старой шубке на пятилетнего мальчика, опоясанной скрученным
бинтом, шапка не по ней, чуть не задохнулась. Полностью одобрила мои действия...
Они сразу понравились друг другу. Девочка и педагог Людмила Геннадьевна. Пошли в магазин. Очевидно, ребенок
никогда не был в магазине. Потому что жене было довольно затруднительно уводить ребенка из отдела в отдел.
Купила ей бельишко, майку, колготки, платьице, игрушки. Дашенька не выпускала из ручек три или четыре.
Пришлось купить книжки раскладные про Колобка, теремок, вкусных незнакомых Даше фруктов, пирожное.
Пришли к нам домой. Жена разожгла колонку, вымыла ребенка. Она боялась сесть в детскую ванну. Волосы были
тощие, тонкие. Так ее плохо кормили. И до ночи жена занималась с дитятей.
В девять часов, как я и обещал медсестре, притащил Дашутку в больницу. Благо она у меня во дворе, моя
больница. Ей было два года, но, очевидно, ее никто не учил говорить. Это у нас она сказала впервые слово
«бейка» (белка). Пока (до свидания). Вок (волк). Жена ее еще научила много чему. Узнала, что есть ложка,
вилка, мыло. Поэтому моя жена в дальнейшем к ней обращалась: «Ну что, Белка пришла?» Так было десять дней.
На одиннадцатый сижу я, работаю, вижу: какая-то невзрачная бабенка мимо моих окон тащится по лужам – уже
таяло днем – в больницу. Я, как чувствовал, кто это, пошел в отделение. И правда, это была Мария Ш. Не стану
позорить эту женщину, объявляя на весь свет ее фамилию. Она забирала Дашутку. Ее и срамили, и советовали, и
сочувствовали. Все: медсестры, пациентки, повариха Валя. Я проводил ее до ворот. Дашенька порывалась ко мне.
Вылезала из коляски. Я сказал пару ласковых мамке. Глаза бы на нее не глядели. Но и жалко тоже. Сама
прозрачная, ножки какие-то детские, где, на какой свалке она нашла эти сапоги из клеенки, это пальто
неопределенного цвета, не с ее плеча? Ругать, стыдить ее не очень получается. Жалко. Человек же. Спросил
адрес и разрешения навещать. Коляска была наполнена всякими подарками. Надавали все сочувствующие.
Уже через два дня я пришел к ним домой на улицу Матвеичева. Мать, еще недавно работница радиозавода,
выброшенная за ворота вместе с несколькими тысячами на улицу, некоторое время работала на рынке на хозяина.
Но довольно скоро с подружкой поддалась слабости – сегодня причастится самогонкой, завтра – из ларька тоже
поперли. Сошлась с другим. Постоянно скандалили. Муж ее постоянно ругал за пьянство. Она его возненавидела
уже. Точно так же как и ее подруга.
Решили мы спасать семью. Жена выписала Дашутке путевку в сад №29 с льготной оплатой. Даже этих денег у Маши
не было. Складывались в детсаду заведующая, еще кто-то добровольно. Кому не все равно. А я отнес 300 рублей
наркологу, чтобы закодировала Марию. А у нас она взяла разных продуктов: мясо, крупы, варенье, компоты –
все, что было. Одеяло верблюжье, шторы на окна. Старую, но пригодную к носке одежду, обувь. Два раза она с
мужем уносила. Еще недавно у нас жили внук маленький такого же возраста, дочь – они перебрались в Сибирь, и
много всего осталось. Так что Маше и Даше порядком перепало.
Жена сказала мне, что у этой женщины хорошая генетика. Некогда ее мать работала главбухом на приличном
заводе, отец – высококвалифицированным рабочим. Дед преподавателем математики. Сама точно неглупая. Но вот
со слабостью.
Жена предложила ей, как только она придет в норму после своего бесконечного загула и долгожданного
отрезвления да кодирования, работу няни в садике. Если справится, если не подведет, то дадут ей направление
на бесплатную учебу в педучилище в Арзамас, то, что женщине это по уму, было очевидно. Так и договорились.
Я заглядывал к ним, проведывал Дашутку. Она меня встречала с восторгом, мать отмечала это с удивлением и
завистью. Да и жена моя рассказывала знакомым при случае, как Дашутка всегда меня защищала.
Однажды прихожу в их убогое жилище, вижу, сапог валяется резиновый в прихожей. Разрезана толстая подошва. Ее
муж, высокий худой мужичина, пострадал на работе. Как у него получилось, сам он не знает. Только пила цепная
ему перерезала сапог понизу, а главное – ногу. Подошву. Его счастье, что не отвалило тут же на опилки. А
хозяин нанимал его без договора, без всякого оформления, без пенсионных взносов – поэтому никаких больничных
листов, никаких актов о травме. Пошел вон, гоните, мол, этого дурака в шею. Болтаются тут всякие… Такая
социальная защищенность в России в Кулебаках.
Поковылял он на прием к хирургу Комарову в медсанчасть, тот обработал рану, наложил швы. Ложиться он не
стал, хотя мог бы. Я ему принес бинты, мазь, йод.
Пришло лето. Моя санитарка ушла в отпуск, вместо нее обещала поработать эта Мария. Не пришла...
День ее нет. Два – нет. На третий день я пошел за ней домой. Притащилась к трем часам. Объяснил, как что
мыть, ушел. Через три часа прихожу, работа не сделана, вода в тазу остыла, чашки, пробирки надо домывать,
завтра же анализы принесут… Сам вымыл.
Ее я больше не видел, а к девочке ходил в реабилитационный центр, принес ей большую гроздь винограда и
орехов, но, как жена велела, сам не показывался на глаза, чтобы не травмировать психику ребенка. Потом
зарезали в Выксе мужа этой Марии – кто там был пьяный? Как раз он-то не пил. Потом детей передали в детский
дом. Оттуда они уехали в Испанию или в Италию, точно не знаю, на усыновление.
Как-то моя жена как
начальство была приглашена на юбилейные мероприятия в этот детдом. Это же в Кулебаках – на окраине. Даше
было уже лет пять и даже чуть больше. Говорит жена, что такой красавицы не видела. Умница, певунья, танцует,
декламирует. И настоящая русская красавица. Ее братик тот хоть черненький, за южанина сойдет в тех странах,
а Даша – чисто русская рязанская мадонна будет. Каким генофондом Россия разбрасывается... Будто нельзя было в России людям удочерить.
Позволю сделать очень страшный вывод из этой истории. Две матери, у которых было и есть пока еще четверо
детей, с потерей постоянной работы на заводе радиоузлов постепенно потеряли самое главное – ядро души. Они
утратили материнский инстинкт, им все равно, что будет с их детьми. Их волнует одно – найти выпивку. И уйти
в забытье. Все. Это уже не женщины. Это уже и не люди. Кого зарезала, убила подружка Маши? Да своего
кормильца и поильца. Дети их своих мам уже тоже боятся и не видят в них своих мам. Все.
... Историю эту закончу совершенно неожиданным эпизодом. Месяц назад встречается мне эта самая Маша, несчастная
мать. С каким-то молодым мужчиной весьма приличного вида. Сама хорошо одета. Увидела меня, побелела,
покраснела. Повернулась, пошла в другую сторону, мужчина её не понял. «Ты что?» – спрашивает.
Она, не отвечая, села в машину. Уехали. Я понял ее: тяжело вспоминать прошлое. Оно не уходит без боли.
* * *
Недавно, дней десять назад, был я у себя на малой родине – в Тавде Свердловской области. Это где Россия
начала полыхать в этом году. Сарьянка Тавдинского района.
Зашел в ту школу, где учился в 1950 году. Ее давно закрыли, но в здании, которому, очевидно, не менее 80
лет, функционирует музей леса. Возможно, он такой особенный. Потому что все в этом музее о прошлом. В
советское время Тавда была центром лесоперерабатывающей промышленности. С 1932 года там ритмично на
лесокомбинате в три смены шумели восемь пилорам, звенели циркулярные пилы, бессчетное число. Рейсмусовые
станки. Сновали внутризаводские автомобили с внешней подвеской пиломатериалов, как бы между ног. А вот
кабина на двухметровой высоте. Миллионы кубов леса перерабатывали многие тысячи лесопильщиков комбината.
На другом конце двадцатикилометровой Тавды – сведения из БСЭ и по моей памяти, уж я тут походил и побегал –
фанерный завод. Рядышком механический. На нем я точил втулки под подшипник – оси большегрузных лесовозных
прицепов как раз помещаются в этих втулках. Пятнадцать кубов леса везет такой прицеп. Серьезная нагрузка.
Ответственная у меня была работа. До двадцати втулок в смену я точил. На нескольких станках их делали.
На фанерном заводе я дважды был на практике по нескольку месяцев – в клеильно-прессовом цехе и в обрезном.
Этот завод одно время был крупнейшим заводом в СССР. Хотя такие же были в Слободском Кировской области, в
Зеленом Доле под Казанью, в Мантурове, рядом с Костромой, и в Ленинграде был – в Аврове, в Калуге, в Тюмени,
в Муроме – это где Владимир. Сколько же, я не помню, потому что там нет моих сокурсников. В Тавде я закончил
все же один из техникумов, в которых учился. Еще же был Харьковский машиностроительный, Новосибирский
станкостроительный. Да 3,5 года я изучал машиностроение. А вот диплом получил по фанерному производству.
Недаром меня дядя Петя звал Витя-летчик. Но я отвлекся.
Заглянул я в Большую советскую энциклопедию на букву «Т». Про мой город сказано: центр лесоперерабатывающей
промышленности. Населения 72 тысячи человек с районом. А теперь я узнал в статотделе ЦРБ Тавды – 32 тысячи
человек живут. Родятся до 500. Вдвое меньше, чем при Советах. С чего бы это?
А чем детей в Тавде кормить, если лесокомбинат купили какие-то москвичи неведомые, растащили вплоть до
последней шпалы, разобрали даже мост через речку Азанку, где технологическая железнодорожная ветка была? В
устье Азанки, глубокой (многометровой) реки, на лужочке мы загорали после купания. Вода была, как и
положено, в первозданной чистоте и свежести. И сейчас я посетил эту речку. Только ее воробышек теперь
перейдет. А лесокомбината нет. Поселок есть для его работников. А пилы не звенят, пилорамы не стучат. И
миллионы кубов леса не лежат в штабелях на берегу реки-труженицы. И древесной стружки нет. А десятки тысяч,
сотни тысяч кубов стружки прежде давали стране гидролизный спирт для получения продуктов лесохимии. Спирт –
на гидролизном заводе рядом же с лесокомбинатом. Одно радует. Пить теперь здесь нечего. И хорошо. С чего
теперь веселиться? Мужики либо таксуют, возят таких малочисленных сентиментальных земляков, как я. Либо
ездят на вахты в соседнюю Тюменскую область, где нефть, где газ. Мало надо русских для снабжения Западной
Европы углеводородами.
Всегда в Тавде я прихожу на кладбище. Мне здесь не лежать, это очевидно, но тут много моих товарищей по
техникуму, соседи, бабушка. Короче, были они свои. Мои. Я прихожу без цветов, без бутылки. Просто
часок-другой хожу по аллеям. Воспоминаний – вагон! Были люди. Русские. Россию населяли. Создавали страну. А
теперь их нет. И памятник им – рабочий – стоял перед конторой лесокомбината двухметровый из нержавеющей
стали. За тысячу рублей из Тюмени какой-то сборщик металлолома выкупил монументальное сооружение и отвез на
склад металлолома. И памяти о гиганте социалистической индустрии не осталось.
А зачем нынешней России, спрашивается, десятки тысяч тавдинцев, кулебачан, Маша Ш., ее дочь, ее сын, ее муж,
ее соседка, муж той соседки, их дети? Мортиролог могу продолжать, и на погостах России еще места на все
миллионы нас хватит. Кавказцы едут в Тавду, в Кулебаки, в Азанку и в Теплово – китайцы. Земля-то не
опустеет.
Не хочу, чтобы читатель винил в этих бедах слабую русскую бабу Марию Ш. Хочу, чтобы винили нынешнюю власть.
В Тавде в музее леса разместили постоянную экспозицию о царской семье Николая II. А я спрашиваю работников
музей, директора музея: в нашей Тавде улица есть тут поблизости 9 Января: «Как вы объясняете школьникам
нынешним, почему она так называется? Какая связь между Николаем Вторым Кровавым и названием этой улицы?
Вы-то сами хотя бы не забыли, что по приказу этого милейшего господина Романова, Николая Второго, 450
человек стариков, женщин, детей было расстреляно перед его Зимним дворцом 9 января 1905 года? Этот факт у
вас на стенде, посвященном царской фамилии, не отражен. И напрасно. Тогда бы лучше высветились некоторые
исторические тенденции уже нашего времени, уже современной России».
А теперь скажу еще вот что. В Кулебаках Мария Ш. потеряна для своих детей. А в Тавде, когда там закрыто три
главных предприятия, сколько мам будут потеряны для их детей? Сопьются, истреплются, будут лишены
материнских прав. Много. К этому идет. Один тавдинский доктор, мой земляк, сказал мне, что не имеет права
сообщить мне цифру, сколько ВИЧ-инфицированных на моей родине, но признался: очень много. А городок-то имеет
жителей, как три большие деревни.
Прошу вспомнить, что эти городки – Кулебаки и Тавда – в разных концах России. И что же? Оба обречены
исчезнуть с лица Русской земли? Без Всемирного потопа, без извержения вулкана. Либерасты уничтожают,
демократические…
Виктор ЛАТЫПОВ.
Кулебаки
Нижегородской области.
